Сказать, что на селе нет печатного слова, нельзя.
Такое «слово» на селе есть. И его немало.
Если взять хозяев с достатком, у которых и в 1921 году кое-что уродилось, то у каждого из них можно найти целый ассортимент печатного слова издания 1921 и 1922 годов...
Издания этих лет всего больше.
Печатного слова времен дореволюционных, времен Центральной рады, гетманщины уже поменьше. Но кое-что есть.
Лежит это печатное слово чаще всего на чердаке, в тайничках, в мешочках.
Кое-кто запихал его в бутылки, засмолил и закопал в землю.
Читают это слово печатное очень редко.
Случается, долгим зимним вечером вытащит Кондрат Степанович торбочку [1] или сундучок, откроет, вывалит на стол то слово печатное, почешет затылок и покачает головой:
— На какого дьявола я все это собирал? Ну и дурак! Вот дурак!
— А не говорила я тебе?
— Говорила! «Говорила, да не вразумила»!
— Вот и любуйся!
— Ни тебе закурить, ни тебе хоть что-нибудь! Ну, куда ты его?
И снова засовывает в торбочку или в сундучок и взгромождает на чердак до следующей «перетруски». Издания 1923 года мало.
— Не хватает! Да и где его набраться, когда супонь — полсотни! Дела!
И вот теперь, когда вспомнишь, сколько этого «печатного слова» брошено было в деревню в 20, 21 и 22-м годах, просто диву даешься, как это до сих пор не ликвидирована на селе неграмотность.
Правду говорит пословица: «Век живи — век учись».
Что бы вместо разных рисуночков да «водяных знаков» на этом «слове» напечатать азбуку и букварь.
На все бы учебники хватило.
На «лимонах» — азбука.
На «пятилимонах» — букварь.
На «десятилимонах» — другой учебник.
И т. д., и т. д.
Вот теперь в долгий зимний вечер и было бы что почитать Кондрату Степановичу, торбочку или сундучок перетряхивая. А так Кондрат Степанович нервничает, потому что:
— Ни к чему оно мне!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Путной книги, что и говорить, на селе нехватка.
— Нет ли там у вас какой газетки или книжки? А то глядите, до чего докурился!
Читаю: «Царь бо царствующих и господь господствующих приходит заклатися и датися в снедь верным».
— Видите, до чего дошло? Царь царствующих пришел снедать с верными, а я из него цигарку! Грех да и только!
— Поверите, «богородицу» еще до пасхи скурил! До чего ж бамага добренная: тоненькая да выдержанная! Кинулась на троицу Килина «богородицу» искать, чтоб Ванько ей про вспение прочитал, а я и корочки на чердак забросил. Туда она и сюда она, шарила и за иконой и за дежкой [2]... А я сидю под яблоней: «Ищи, — думаю, — ищи! На небе уже твоя богородица! С дымом, пусть бог простит!»
— А ведь оно на том свете так даром не пройдет. Как посадят на сковороду да этой самой «богородицей» и начнут поджаривать.
— А что поделаешь? Ее ж, бамаги этой, не накупишься! Да что уж про меня говорить? Я не из больно праведных... Вон дед Оверко и в петровку и в спасовку каждый год говеет, а и тот не удержался. «Деяния» докуривает... Сядет на завалинке, развернет: «И бысть внезапу с небесе шум, яко носиму дыханию бурну и исполни весь дом, идеже бяху седяще».
Слова-то какие!
А он утрет слезу:
— Прости меня, господи, грешного!
Др-р-р-р!
— Уже последний листочек только... А что дальше делать будем, так и не знаю. На все село один-единый часослов у Панаса остался... Еще его покойный дед в Алексеевке на ярмарке купил! Да и от того кто-то титул отодрал...
— Так коли случится какая газетка, дайте, спасибо вам!
Дал! Дал и со своей «усмешкой». Не страдать же человеку!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Так вот, как видите, на селе с «путными» книгами тяжко. Нету!
Пощекочите, пожалуйста, правление «Село — книга».
Село думает, что за два года уже можно успеть все места перечесать.
Даже те, что никогда не чесались...
Тут у нас слух пошел, что «Село — книга» в Москве изрядную партию книг закупила, тех, что там не идут...
У нас они пойдут...
Ежели они на русском языке, да еще с такими словами, как «апперцепция», «конъюгация», «девальвация», «пертурбация», «сигнализация» и «акация», то тут их вмиг расхватают...
Такие «козьи ножки» свернут, как у завторготделом «Село — книга» правая нога!
Так ждем!
Сколько ей, этой «Село — книге», надо времени, чтоб до села книжку довезти?
Два года, как видим, мало. Ну, подождем еще два... А тогда сами станем писать, сами и печатать.
Ведь сказал же на днях Ивашко:
— Сто за церт: урок тебе зададут, а сто ты его, из батькова картуза выуцись? Ей-бо, сам себе книзку напису!..
Так-то!
Головна(укр)