Начнем по трафарету. Как начинает каждый порядочный «собственный корреспондент».
Разница лишь в том, что обычно «собственный» пишет свои дорожные впечатления недельки за две до отъезда, а я не успел, и вот приходится писать, прибыв уже на место «капитального ремонта».
Я, пожалуй, опущу, как я до вокзала ехал. Во-первых, это для вас не представляет большого интереса, а, во-вторых, я не ехал, а шел, зорко следя, чтоб по дороге кто-нибудь не хапнул с таратайки узла с вещами. Так что в это время ровно никаких впечатлений, кроме «узла», не было. А узел — он узел и есть.
Дальше пошли уже и «впечатления»...
Немалое впечатление на меня произвели два грозных вопроса дородной молодицы, стоявшей на ступеньках вагона с коромыслом в руках.
Первый вопрос: куда я пру, а второй: не повылазили ли у меня зенки.
Я галантно ответил, что «пру» я в вагон, и что глаза у меня пока еще на месте.
На все это резолюция молодицы была:
— Черти их тут носят!
Однако спасибо «чертям». Они внесли-таки меня в вагон, растолкав по дороге еще пяток молодиц, и усадили, скрюченным в четыре погибели, на собственный узел.
Пока пробил третий звонок, дыхание у меня ускорилось на 10, а пульс на 20—30 в минуту.
Я, зная из медицины, что в моем распоряжении для дыхания и для пульса остается еще единиц по десять, особенно не волновался...
Бам! Бам! Бам!
Дерг!
— Ох! (это я).
Меня отшвырнуло назад на чью-то талию и уложило затылком как раз туда, где у задней соседки талия переходит в «и так далее».
Там я и застыл...
А передняя соседка тут же шлепнулась на меня, на то место, где грудь переходит в «и так далее». Села, да еще (чтоб ей легонько икнулось) поёрзала — умащивалась.
Отсюда и «ох!».
«Прощай, — подумал, — Харьков!»
Пахло потом... Пахло молоком (коровьим)... Пахло... Да чем только не пахло?!
— Разные на свете запахи бывают! — говорил мне когда-то один хороший человечина, Кондрат, в свое время померший «от горилки».
И таки правду говорил.
Ведь и верно: «Разные на свете запахи бывают»...
Особенно в вагоне и особенно, когда журналист отдыхать едет.
Весенние запахи...
...Сидела «на груди моей», должно быть, середнячка. Куркульки [1] я наверняка не выдержал бы, а под незаможницей [2] было бы, надо полагать, легче.
Я тихонько стонал, нежно прижимаясь к талии задней соседки, меж тем как середнячка, сидя на моем животе, громко щелкала семечки.
А за окном рожь красовалась, пшеница наливалась, голубели васильки на полях, куковали кукушки в лесах...
А за окном серебряно звенели в солнечных лучах жаворонки...
А за окном:
...ширь без границ... и где, и кем
поставлены для солнц семестры
в лазурно-синем молоке?
Так это ж за окном!
А до окна (даже подумать страшно!) еще талий пятнадцать, пудов шестьдесят живого женского веса, не считая коромысел, кувшинов и кошелок!..
Эта моя «смычка с селом» длилась три пролета.
Все это время я вспоминал чьи-то мудрые слова:
«К крестьянству надо подходить умеючи, иначе вместо смычки черт знает что получится».
Истинная правда... Именно «подходить» и именно «умеючи».
А я «подлег» под крестьянство и, должен вам сказать, подлег очень неудобно и вовсе не умеючи.
Вот вместо «смычки» и получилось одно «ох!».
Через три пролета — последний «мазок» широким фундаментом по моему чреву, последнее «гуп», и вот уже мое, на этот раз счастливое и радостное, последнее «ох»...
С меня встали...
Взметнулись юбки...
Чьи-то стройные молодые ноги вдруг спрыгнули с верхней полки прямо на мою печенку.
Кто-то схватил меня за голову и с криком: «Гляди! А я думала — кринка!» — бросил.
Я зажмурился. И мне ясно представилось, будто я лежу в южноамериканских прериях, а надо мной вихрем шпарит табун напуганных тигром бизонов...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Потом я уже и хлеба видел, и васильки для меня синели, покачивая нежными головками, и поля улыбались:
«Что, мол, проехался?!»
«Чего вы, — думаю, — смеетесь?! Ну, проехался! И что?! Вы улыбаетесь?.. А с вами разве не случалось? Разве не о вас поется:
Ой, поля, вы, поля,
Мать родная — земля...
Сколько крови и слез
По вас ветер разнес...
А у меня еще до крови не дошло... Да и слез незаметно... Так только... побаливало.
Мерефа... Езерская... Бирки...
В вагоне я да еще дедок один, что все время с меня глаз не сводит. Вижу, что хочет заговорить.
Наконец, отважился.
— Как вы думаете, без веры жить можно?
Я размышлял о своей печенке, об английском ультиматуме, о том, повысят ли в июле ставки.
— Можно! — буркнул в ответ.
Дедок отодвинулся и запел:
«Возбранный воеводе победительная...»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Беспаловка!
Финиш, значит!..
А от Беспаловки — вы же знаете — и до Пасек уже недалеко. Как сойдете с поезда, так сразу налево вдоль колеи немножко, а потом вбок, наискось, по дороге на Гомёльшу...
Гомельшу знаете?
Нет?
Неужто не знаете?! Это по пути к Пасекам! Меж нивами зелеными дорога протянулась. Идете, а справа — нивы и слева тоже нивы...
Если не знаете дороги, идите за подводой, что везет ваши вещи.
Так и дойдете.
Вот уже Пасеки видны...
Вот и школа...
— Тпррр!..
Приехали...
Головна(укр)