Бе-ррр-е-ги-и-сь! Поберегись! Поберегись!
— Н-н-но! Н-н-о!
...Щелк! Щелк!
— Эх, арабская!..
— Н-но! Поберегись! По-о-берегись!
— Да не бей, не бей! Шагом ее, шагом!
— Не дергай!
— Пррробеги!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Лошади... Кобылицы... Стригуны... Жеребята... Ад...
Ни одного человека без кнута...
Сперва кнут, а потом человек...
Свист кнутов, щелканье, крик...
Только и слышишь:
— И-ги-ги-ги!
— И-и-и-и-и!..
— Тррр! Тррр!
И щелк, щелк, щелк!
Водят, гоняют, запрягают, проезжают...
Это «Молись богу», «Крестись!» — нервное какое-то, резкое, бешеное...
— Говори!
— Г-о-о-о-во-ри!
Это «говори» — не простое слово «говори», а сумасшедший крик...
— Говори! Го-во-о-ри!
Бешено бьют по рукам, с надрывом, широко размахиваясь, так что боишься — вот-вот оторвется рука и покатится под колесо.
— Го-во-ри! Да го-во-ри же!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Что ты в зубы смотришь? Ты на нее посмотри! Ты смотри, что она ест?! Хворост!.. Хворост!.. Трет зубами!.. Как камнем перетирает!..
— Да...
— Да что ты «дакаешь»? Что ты «дакаешь»?.. Чтоб меня черви ели, если она у меня что-нибудь, кроме соломы, ест!.. А ты «дакаешь»!..
— Ты посмотри на нее!.. Ты смотри, как идет! Идет как?! Ты на пятки смотри! Все четыре пятки показывает!.. Вон куда смотри, а то в зубы смотришь!..
— Ну и худа ж она!
— Слова нет, лошадь отощала. А ты думал, сладкая у нее жизнь! Если б тебя погонять верст двадцать и потом на солому поставить, ты бы подпрыгивал?!
— Да...
— Да ты ее хоть на куски руби! Клади пятьдесят пудов и не дрогнет! А ты в зубы!.. Ну?!
— А сколько ж ты хочешь?
Крестьянин держит на поводу свою белую... Она подобрала заднюю ногу, отвесила нижнюю губу и дремлет...
— Дашь тридцать?
Это, значит, лошадь и тридцать рублей додачи...
Меняются...
Возьми «токмо»...
«Токмо» — мена так на так...
— Что ты мне «токмо»? Ты смотри, что ты держишь!.. Нищего держишь, и «токмо»!..
«Нищий» равнодушно махнул хвостом...
Цыган подбегает к лошади, разжимает ей челюсти, вытягивает язык...
— Тут же во рту, господи прости, как в заднице!! А он «токмо»... Го-о-о-вори! Делом гово-о-ори же!
— Хочешь пять?!
— И то деньги!
И хлопают ладони, летят наземь шапки, висит в воздухе «мать», бегают лошади, щелкают кнуты, режет ухо:
— По-о-о-берегись!!
Это на главной лошадиной аллее, где цыгане, где барышники...
Рядом стоят возы, возле возов подсыпана земля для того, чтоб лошади стояли на возвышении, — тогда они виднее, стройнее...
Какая-нибудь «арабская» пробегает меж двух стен едко-жгучих кнутов и, подбежав обратно к возу, тяжело дышит...
Тут неопытного крестьянина так облапошат, что, приведя нового коня домой, он кричит:
— Спасите!
И ведет его на другую ярмарку, где перед ним молятся, крестятся, пробегают с лошадью, скачут, сбрасывают с него шапку, жарят его по ладони, показывают ему зубы, ноги, холку...
Крестьянин смотрит, крестится, бьет по рукам, говорит:
— Двадцать пять!
Ведет домой, а приведя, осмотрит и:
— Спасите!
И ведет на третью ярмарку...
Потом уж у крестьянина ни коня, ни денег...
Всучат ему «ревуна», а с ним и смех и горе...
«Ревун» — это лошадь с больными легкими. Когда стоит на месте, она вполне спокойна. А промчишься на ней быстро верст десять — она начинает реветь (задыхается!), как бык.
Видная лошадь, и немного додачи дал...
«Обманул», — думает крестьянин.
Скорее на воз и рысью домой!
Домой примчался...
— Трррр!
А лошадь ему:
— Б-е-е-е!
— Ой, спасите! Тр-р-р!
— Б-е-е-е!
— Ой, боже мой!
— Б-е-е-е!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Здесь не найдете обыкновенных коней...
Не кони, а:
«Лев»!
«Орел»!
«Литой»!
«Орлище»!
«Ветер»!
«Юнкер»!
Нет здесь и обыкновенных кобылиц...
«Птица»!
«Буря»!
«Скала»!
«Одна во всем мире»!
Вот вам, например, «Лев»...
— Да это ж не конь, а «Лев»... Ты посмотри только!
Идет этот «лев»: задние ноги у него циркулем, а из глаз течет какая-то слизь, и ребра сквозь кожу выпирают.
— По-берре-гись!
«Лев» бежит, задними ногами за землю цепляясь...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вот вам «Орел»...
На ходу на заднюю, на левую:
— Рубль двадцать! Рубль двадцать!
— Конь действительно прихрамывает... Засекся в дороге! А лошадь хорошая! Хозяйская лошадь! Орел!
А у «Орла» этого левое бедро на четверть выше правого...
«Орел»...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вот запрягли «Птицу» проехать. «Птица» мастью под гречиху и худая-худая-худая...
Под хвостом у «Птицы» целая пропасть: так ее втянуло. Взнуздали «Птицу». Завязали «Птице» хвост у самой репицы.
Чтобы все было видно! Как идет! Как бежит!
— Н-н-но!
Щелк!
А из пропасти у «Птицы» только — чвирк!
— Н-н-но! (Щелк!)
А оттуда: чвирк!
С «примочкой» бедная «Птица». «Примочка» — это такая болезнь у лошадей, нервная, что ли: когда их стегнешь кнутом, у них непроизвольно выделяется моча.
Щелк!
Чвирк!
— Вот так так! С фонтаном?! Н-н-о!
Бедная гречишная! А ведь и она когда-то на лугу весело ржала!
Бегают «Орлы», «Львы», «Юнкера», «Ветры», «Птицы», «Скалы», «Бури»...
Кусают их безжалостные кнуты... Они подскакивают, спотыкаются, кашляют...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Да ведь это жеребец! С ним возни много... Кабы он выхолощенный...
— Возни много?! «Жеребец»?! А если б тебя выхолостить? Ты не туда смотри, а на грудь смотри!.. Гора!..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Это конь? Мне бы жеребца!
— «Жеребца»?! Да с ним, с чертом, возни сколько!.. Глаз с него не спускай! Ты на коня смотри! Это ж конь, а не щенок!
— Что и говорить, конь добрый! Только отчего по нем «гречиха» пошла? Говорят, что это кровь порченая, если словно гречихой осыпало...
— И какая там кровь!.. Кобыла была серая, а «делопроизводитель» под гречиху... Вот и гречиха... Серым он в мать, а вот теперь от отца гречиха стала проступать... От «делопроизводителя»... Вот!..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Купили, Петрович, кобылу?
— Да, купил...
— Сколько дали?
— Отдал свою рыжую, одиннадцать додачи, полкварты и пять пудов пшеницы будущего урожая...
...Сколько стоит кобыла, скажите уж вы!
* * *
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— По-о-берегись! По-о-берегись!
— Н-н-о! Н-н-о!
— Э, эй! Э, эй!
...Бегают кони, бегают цыгане, суетятся цыганята, лают под цыганскими возами собаки, щелкают кнуты, ржут кони, ржут жеребцы...
А в воздухе «бог» с «матерью» переплетаются...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ярмарка!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...Солнце жжет...
Так жжет, словно оно с квасниками «в доле»...
Просто сверлит тебя лучами и льет в грудь, в живот, в голову этот бешеный жар...
И квас дуешь, и под воз лезешь, и бежишь к реке Пслу, срываешь с себя одежду, прыгаешь в воду и полощешься вместе с лошадьми, с коровами, с волами...
А от реки и к реке тянут на веревках рогатый скот, ведут на поводу лошадей:
Купать! Поить!
И отощалое, подавленное криком животное охотно бредет в воду, останавливается, жадно пьет воду и отмахивается мокрым хвостом от мух...
И от хвоста этого по Пслу брызги летят, словно от поповского кропила...
А над рекой Пслом, на площади, торг идет...
Собственно, больше крика, чем торга.
Потому что:
— Ну, как с волами?
— Тихо. Купца нет... Так вот сами меж собой перекидываемся... Если бы со стороны деньжища, дело бы пошло!..
— А лошади?
— Да и лошади... Что ж лошади?.. Цыгане и барышники калечью меняются, а хозяева повыводили — так попробуй, укуси! Денег у крестьянина немного, время как раз перед урожаем, где ты этих денег наберешь?..
— Нет сурьезного купца. Дело идет к осени... К зиме будут продавать, тогда и награбастаем подешевле...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Рыба идет... Мануфактура понемногу... Разные предметы хозяйства... Мелкие вещи... Шерсть идет... Смушки рвут из рук. Хватают кур из корзин... Яйца... Пряжу...
Тут и крику меньше и дела больше...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Уже солнечные лучи падают несколько наискось...
Кругом стихает...
Под возами, под арбами сидят группки, закусывают...
Летят вверх пробки из-под русской горькой.
Стоят бутылки, тряпкой заткнутые: это собственного изделия...
Это магарыч.
— Будем?
— Будем!
— Пусть же ваша гнедая быстро бегает и исправно водит жеребят!
— Дай боже!
Булькает из бутылки в рот беленькая и разливается по жилам, и покраснеет человек, осовеют у него глаза, и говорит он громче и быстрее машет руками...
Под хмельком...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вот уже и домой двинулись.
Запрягают лошадей, запрягают волов...
— Домой...
Потянулась пестрая змея от реки Псла в степи...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Оживает «точок».
Это там, где лошади... Отвязывают от возов лошадей и выводят на дорогу между рядами возов. «Тонок»...
— Эй, охотники менять, налетай!
— Кому буланую?
— Кто серого возьмет?
— Берегись!
— Н-н-о! Н-н-о!
— Берегись!
— Говори! Го-во-ри!
— Бац! Бац! Бац!
Посреди «точка» уже «матери», «матери», «матери»... Ибо немало уже таких, что хлебнули... Намагарычились...
— Бац! Бац! Бац!
— По-о-о-берегись!
Агония...
Еще час, и ярмарка затихает...
«Точок» пуст... Барышники, кому поближе к дому, запрягают лошадей...
Кому далеко — собираются ночевать...
Ведь и завтра ярмарка!
Купцы складывают товары. Вечереет...
Возле цыганских шатров поблескивают костры, готовят ужин...
Не слышно слепцов... И только орган на карусели умоляет Ваньку:
Бросай, Ванька, водку пить,
Пойдем на работу:
Будем деньги получать
Кажную субботу...
Затих орган...
Вечер...
* * *
И вот уже ночь...
Темная ночь, черная ночь, мрачная ночь...
В такую ночь цыганские шатры — лирика, а цыгане — поэзия..
В такую ночь печальная цыганская песня, та песня, которую поет черноокая Галя возле Яшкиного шатра, так звучит:
А-а-а-а! А-а-а!
А-а-а-а!
Тягучая, как степь, песня, и кажется, что и эта песня дышит волей... И слушаешь песню эту грустно-тягучую и забываешь, что черноокой Гале есть до смерти хочется и что ее отец, «Яшка», пьян и возле шатра Галину мать «матом кроет»...
Вот такая-то ночь...
Тогда черные цыганята, сверкающие из-под возов голыми животами и свистящие носами, кажутся потомками вольных жителей степей, а худая, истощенная цыганка, жгущая вшей на костре, кажется той, которая пламенно распевает:
Туса-туса-туса
Мы камам чи-чо!
Я люблю вас горячо...
Эх! Туса-туса-туса!..
Черная ночь... Чародейка-ночь...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
То ли ночь, то ли звезды, а может быть, пустой желудок выгнал Ваньку, молодого цыгана, из-под воза и:
— Галя! Повеселее!
И рванулось тогда из молодой груди быстрое:
А Ванька мелкой дробью зачастил вокруг огня...
Идет, словно плывет, а огонь лижет ему голенища, а из груди его рвется:
— Эх! Да! Пашел!
И чешет Ванька вольную цыганскую, и руки его в такт по голенищам частушечки выбивают:
— Тра-та-та!
И соскакивают с возов взъерошенные люди, почесываются, становятся вокруг костра, хлопают в ладоши, поводят плечами, притопывают в такт ногами...
А-та-ра-ра-рай-ра!
А-та-ра-ра-рай-ра!
— Эх, пашел!
— Молодец, Ванька!
А Ванька плывет вокруг огня, и только ноги у него ходуном ходят, а стан, как струна...
— Эх! Эх! Эх!
Садит Ванька каблуками... Садит с восторгом, садит с жаром, будто там, на земле, вокруг огня, горькая доля его простерлась, будто там, в траве, его бедность притаилась, его недоедание, недосыпание, лишения, истощившие молодую жену его, грязь, покрывающая его маленьких детей, кашель его больных «запалом» и «козинчатых» лошадей...
— Эх! Эх! Эх!
Рраз! Ррраз!
Каблуками! Каблуками! По бедности, по горькой, по цыганской доле каблуками!
* * *
Погас костер...
...Тихо на площади...
...Пусто на площади...
Маячат в темноте балаганы. Сереют цыганские шатры...
Лежишь посреди площади, под головой ворох сена, а над головой огромное черное сито, в миллионах миллионов мест звездами прожженное...
...Заржала лошадь...
Щелкнул кнут...
Заматерился цыган...
Залаяла собака...
Тихо...
Спать!..
* * *
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...Тррр! Стой!
Хлопаешь глазами, а солнце в самом рту у тебя своими лучами ковыряется...
— Вставай, ребята!
И опять едут, и нокают, и гекают, и цобкают, и цобекают, и тпрукают, и божатся, и крестятся...
Второй день...
В голове колокольный звон, волочатся ноги, смыкаются глаза...
— Домой! Скоро ли домой?
— Скоро!
— Го-во-ри! Го-во-ри!
— Бац! Бац! Бац!
А в голове только:
— Дзень! Дзень! Дзень!
* * *
— Запрягай! Домой!
Бегут кобылицы, скачет сзади рыжий жеребенок... Домой!
Наярмарковались...
А навстречу поддувает легкий ветерок, ярмарочный шум из головы выветривает.
— Н-о-о!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Беррегись! Раздавлю! Эх! Мать-мать-перемать!
— Свят-свят-свят!
Глядь назад, а с горы туча пыли катится, и из тучи той во все стороны рассекает воздух:
— Мать-мать-мать-перемать!
То катит Алеша... Намагарычился по горло. Стоит на возу на коленях, держит в одной руке вожжи, в другой — кнут и колотит кнутовищем свою пару гнедых лошадок...
— Н-оо! Раздавлю! Всех подавлю... В деда мать!
— Стой, Алеша, а то и в самом деле раздавишь!
— Берегись! Алеша едет! Алеша всех раздавит, потому Алеша, брат, — на весь округ барышник! Алеша, брат, — культурный барышник!.. Алеша, брат, умнее всех! А ну, найди умнее меня! Ага! Не найдешь, брат! Алеша всех окрутит! Во где окрутит! Видишь? Но-о-о! Н-о-о, лошадки! Берегись!
Лошади, «нно»! Алеша падает на возу навзничь, лошади садятся на зад, Алеша лбом ударяется в передок, лошади — впереди, Алеша — навзничь, лошади — назад, Алеша — вперед...
— Н-о-о!
Взяли у Алеши вожжи, усадили его на возу.
— Погоняй помаленьку...
Едет «на весь округ барышник» и правой рукой в воздухе крутит.
«Всех окручу! Видишь, вот пара коней — пропью! Хочешь? Поворачивай, все пропьем! По-в-о-ра-чивай! Пускай все знают, как Алеша гуляет! Н-о-о!
— Сиди, Алеша, а то свяжу!
— Н-о-о! Ты знаешь, кто я? Я, брат, не дурак! Я не дурак! Ты на коней моих посмотри! Были у тебя когда-нибудь такие кони? Н-о-о! Вот лошади! Радость, а не лошади! — И смеется Алеша, заливается, перекидываясь на возу...
— Стой! Тррр! Стой, говорю я тебе, потому этот гнедой больной! Он издохнет! Стой, не гони, потому лошадь больная! Хороший конь, но больной...
И плачет Алеша, и слезы ручьями текут, капают грязными каплями на синюю рубашку Алеши.
...Заснул Алеша... Упершись лбом в шкворень, стоя на коленях, спит Алеша...
Громыхает воз, бьется лбом Алеша о шкворень...
Смотришь и не знаешь, кто кого прикончит: то ли Алеша лбом железный шкворень сломает, то ли шкворень разобьет Алеше лоб...
Едет с ярмарки «культурный» барышник...
Едет, а штаны у него мокрые, и с воза ручеек течет...
— Алеша, воз плывет! Утонешь!
— А?! Н-о-о!..
Проснулся и вновь свалился...
Наярмарковался Алеша...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дома...
И на другой день в голове еще:
— По-о-берегись!
— Го-во-ри! Го-во-ри!
— Но-о-о!
— Квасу! Ветошь!
— Бац! Бац! Бац!
Ярмарка!
1925
-------
[1] _«Драбирка»_ — боковая часть арбы.
[2] _«Беда»_ — двухколесная повозка.
[3] _Будем здоровы!_ — пожелание при выпивке.
[4] _Цоб_ — окрик при управлении волами.
[5] _Лопань_ — река в Харькове.
[6] _«Европа или «просвита»_ — литературно-политическая дискуссия 1925—1928 гг.
[7] Обычай хлопать друг друга по рукам, когда сговариваются о цене.
Головна(укр)